Время года - осень, путаешь даты, смотришь сквозь зеркало, теребишь слова,
угадываешь, куда припасть, где найти забвенье, где потерять судьбу, где едва-едва
чувствуешь, как прорастают корни, как пускают корни идущие наверняка,
теряешься по пути, в каменных мостовых, по дороге домой, в зарослях ивняка.

Дети под тридцать смотрят на новости в интернете, смеются в ус, оставляют счет
неоплаченным, говорят, что еще мало будет расстрела таким как этот, такой как тот
размышляют о справедливости казни, о смертельных ошибках, о времени, о ебле,
дома они держат коллекцию отрубленных рук и ног, незачем, просто так - себе.

Скоро река станет мутной, подернется пеленой, станет ближе к небу, зарастет водой
меньшего градуса, чем сама, ты идешь по ней, ты чувствуешь, что уже не свой.
Принадлежность себе - морок, туман, бред, наважденье, чушь, позывные врача -
ждешь только дня, когда встанешь на купол, на его острие, чтобы Его встречать.

Путаешься вне слога, знаешь, как ставят мат тем, кто не спит и тем,
кто не живет по числам, не знает дороги назад, понимает то, что еще совсем
не поздно вырваться вовсе из головы, из времени, из мечты, из рокота топора,
не раствориться в осени, не голосить со всеми, не трогать гнилое, не опускать пера.

17.11.09

То есть если учитывать множественность "если" и если покончить с ворохом разных грызущих твое нутро чувств, неуместных ни здесь, ни сейчас, никогда, вроде зависти, упадничестких смакований и торопящихся форм, если посвятить себя чему-то и точка. И все.
То дело не будет зависить от отклика. Отклик же будет в чем угодно, но не в том, в чем ты подозревал его найти.

Так и надо нам, отстоявшим с краю
горечь этих зим, на глитвейн меняя
по одной цене; я меняю старость
на цепочку лет, что еще осталась.

Вышел год, иссяк, спал молитвы ропот.
Пожинаешь все, исключая опыт,
исключая мысль, без нее для мира
избежишь того, что за это принял.

Понимая толк, не вертеть словами,
принимать в расчет, что случится с нами,
если видеть, как недвиженье к цели
прокутит печаль и мечты прострелит.

Так и надо нам, не желавшим Бога,
угадавшим край остановки хода,
полюбившим слог и издержки речи,
пропустив момент настоящей встречи.

Голосит в окно, запевает вьюга,
раздирает сон, дребезжит оттуда,
где растет камыш, вереск тянет к морю,
невесомый дом над горами строят.

Ты пойдешь туда, не сбежав расплаты,
и шаги глухи, и слова покаты.
Там, за той грядой, где молился путник,
ни одна нога без любви не ступит.

Не сбежать суда. Тикай, стрелка, тикай.
Прожигай листки, промахнувшись лика.
Ты пойдешь затем, что просил об этом,
чтоб одну строку отразить от света.

12 октября 2009

.
.
.
.
.
.
Утро, промозглая улица, снежный север;
дебаркадер зашел по колена во льды и не дышит;
у Бога изношен за осень такой-то сервер:
во всем этом можно вымечтать руку свыше.

У дома стоит почтовой, не способный вспомнить
имя - свое, адрес - куда отправить
письмо - не свое; дрожь и в пальто изломан
карандашный гриф, оставляя подшивке память.

Ты пойдешь сам не свой, выверяя следы на выстрел,
оглашая пустошь молчаньем, везя повозки,
забывая название улицы, меры, числа;
замечая застывших людей, панорамы, весла.

Все застыло, кроме снега и кроме брода;
колеса прокручивает и заметает шапки.
Снег - единственное пока движение года
в мире, в котором что не прорыв, то в шаткость.

А давай, Че, сегодня пойдет дождь? ты умеешь его предвидеть? потому что солнце терпеть нет никаких сил. Утром. после огрызка доставшегося сна, оставшимуся без кофе и в изрядном недоумении.
Дождь гораздо лучше, чем что-то еще, гораздо лучше, чем праздник тепла и радости. так я сейчас отчетливо ощущаю. про все остальные мысли предпочитаю забыть.
...
утренные прогнозы про головную боль, Че, успешно сбылись
...
интересно, вот мне всегда казалось, что личность, человек гораздо важнее, нежели то, что он делает. даже, возможно, крупнее, если говорить о каких-то смешных высокодуховных критериях. То есть даже дело у него, может быть, невероятное, однако же, думалось мне, сам он, делающий это дело, гораздо более отнесен к невыразимому. Потому что подвизался на такое. Но теперь, после крупных и не очень разочарований, когда, погружаясь в жизнь человека за кулисами его дела, понимаешь нейтральность его направления. Какую-то излишнюю человечность, поверхностность. Словно не один и тот же человек. И если он, человек этот, делает нечто невероятное, это ничего в его пользу не говорит, вообще ничего. Скорее, это говорит в пользу невероятного, потому что у человека, даже самого чудесного, есть вагоны тщеславия, вагончики излишества и вагонные тележки уверенности в своей невероятности. Что совсем не вдохновляет. И если человек этот, например, занимается написанием текстов, то малую, очень малую часть этих текстов ему удастся написать без этих вагончиков, вагонов и тележек. А те, что будут с в., в. и т. будут, несомненно, интересны и многозначительны, ежели у человека есть талант, но в них будет одно человеческое, человеческое, человеческое. О нем, о нем, о нем.
То есть эту мысль тысячу раз мне высказывал В. в длинных беседах, но наше, человеческое дело, простое - все понять и тут же забыть, потому что сами пока с этим не столкнулись.

А недавно довелось мне в первый раз посмотреть "Андрея Рублева" Тарковского (был, вероятно, раз до этого, но я совершенно о нем не помню) и вот смотришь на Рублева и понимаешь, что его волнует именно дело, которое он желает сделать ради Бога, ради того, что больше его самого. Его как-то совсем не трогают ни вагоны, ни вагончики, ни тележки, он даже, наверняка, об их существовании, не очень-то осведомлен. И ему важно держать этот пост после совершенного убийства и ему вообще важно ровно это. Без разницы, как и кем это воспримется - он уже с середины фильма не слишком верит в людей. Зато верит в своего Бога, которому и посвящает все делание.

И понятно, что это только один из смыслов Рублева, но меня совершенно пронзивший. Так какого, спрашивается рожна, спрашиваю я сам себя, посмотрел я этот фильм, если теперь некуда деться от мыслей, что важны и могут по-настоящему куда-то привести только лишь дела, совершенные вот так, без поездных принадлежностей самолюбия, эгоизма и всяких других разных скучных вещей? я ведь искренне собирался читать всю литературу, с эстетической позиции хотя бы, если уж не со смысловой. то есть погрузиться в историю литературы, постараться ввязаться во всю ее многогранность. А теперь понимаешь, что следуя логике инсайту от фильма Тарковского, сможешь взяться только за то, от чего почувствуешь такую же нейтральность тона, такую же искренность и такой же поиск без обязательного человечского проявления вроде похвал, читателей (зрителей), ажиотажа и всего остального.
то есть встает достаточно простой выбор, который сложно совершить, да. Либо ты дальше погружен в человеческого бога и танцуешь перед ним все свои танцы, которые веселят, радуют и проникаются смыслом в людей и в тебя, либо ты весь смысл вкладываешь в бога Рублева. и тогда тебе не будет того, что обычно получают успешные в искусстве люди - то есть не обязатеьно не, просто это не связано одно с другим. Но зато ты прыгнешь выше и поближе к небу выкрикнешь свои стишки, нарисуешь картинку, сочинишь музыку, что угодно.обычно это не почитается как "зато".
но вся жопа заключается в том, что Андрей Рублев из тех произведений, обойти которые невозможны и понимание в котором, если уж оно наступило, заставляет тебя быть теперь в ведении выбора. раз и навсегда.
и выбор не хочется делать в пользу бога Рублева, потому что страшно, потому что жалко со всем скопом тонкостей и т.д. (тех, которые бессмысленны или осмысленны только в мире) прощаться.
и вообще не очень хочется об этом думать. но вот ты уже чувствуешь, что пойман. И можешь с грустью перефразировать Сковороду "Мир ловил меня, но не поймал", зато поймало кое-что другое.

А Вы, если кто дошел до конца этого поста, можете назвать человека (если эта тема вообще увязалось с внутренней парадигмой)? Человека, который был в своем деле направленным к богу Рублева и в жизни тоже служил тому же богу, а не двум господам. госпоже литературе (человеческий бог) например и настоящему, действенному, невыразимому (бог Рублева)? То есть подчинял служение лишь одному. и лучше бы пример из мира искусства, а то я как-то теряю надежду, наскребав два с половиной примера.

На самом деле, это просто высказывание, которое мне показалось важным как-то сформулировать, для себя в первую очередь.
И надо понимать, что человек все-таки может делать невероятное дело, и появляются люди, и в литературе и везде, которые способны и желают делать именно это невероятное, без рисовки и т.д. просто это малый процент от него, человека,  наверное, и в жизни совсем иначе он себя будет вести, чаще всего. То есть жизнь жить будет из расчета (в любом смысле) То есть божественность, условно говоря содержания, порастеряется. Но и то хлеб. Ей, быть может, хотя бы досталось, где остановится - на другом конце грифельного тупика, например, и перетечь.. А вот чистых примеров кот наплакал.

.
.
.
.
.
.
.
.

Трафаретная изморозь - выдержка сентября:
скоропись, поддержание скуки,
мелки на клеенчатой простыне, 
руки, звуки
после нас
собирать.

Колокольчатый вал, анапест лжет, подавай хорей,
запись после цезуры ямбом
говорит о нервозной взвешенности стопы.
Там бы стал бы
трубить, 
кричать "Бей"?

Запись треплется - дань барроко, оставшемуся вдали,
а с приставкой "нео" словно бы возродясь -
хитрости, тонкости, через страницу - слог,
где-то пыхтя, плетясь,
подводим итог
всему, что не сберегли.

Оглядываясь, тычешь проводнику
неверную карту с ориентирами у нуля,
объясняешь, куда ты с нею теперь попал.
Глаза позади следят -
проводник по ту сторону зеркал,
худо проводнику -
всего полтора "ку-ку".

Промашка в слоге, раздерганным на фокстрот,
говорит излишествами, проверяет счета,
осень - долговечная прорва линий.
Начинает светать,
когда воздух стынет,
когда знаешь лекарство от расстановки нот,
от жизни
и от ее острот.

Трать-трать, беги, пока не в песок, пока не в угол, пока сапоги не стерлись и угли не разожгли.
...
Знаешь, Че, ты отличный экспонат прикладного раздвоения, по жесткой внутренней необходимости.
А я тебе скажу - ты знаешь, город по ночам вычищен, показывает себя другой стороной, ластится, щеголяет разбитым носом и вымытыми мостовыми. А город, а город.
Пока не начался джаз.
...
Две девушки-немки, приехавшие волонтерами в Питер, радуют меня своим музицированием безмерно, конкретно - хорошей игрой на местном пианино. Благо обосновались они временно в гостинице, в здании которой я работаю.
Вечерами мне перепадает кусок отменных джазовых импровизаций, классики и саундтреков к забытым фильмам. но любимым, насколько чувствительно мое ухо.
...
Знаешь, Че, я мог бы писать тебе письма, попивая чего-нибудь со льдом, бравируя своей вымороченной эстетикой, которой цена - грош. И вообще общаться с тобой.
Выдумать тебя посолиднее, придумать тебе, Че, биографию, и разговаривать с тобой, как ты думаешь?
Ты, так уж вышло, будешь аргентинцем, я наконец узнаю об аргентине нечто существеннее, чем знания из Борхеса, Кортасара и кого-то там еще.
Ты расскажешь мне об этом.
"For poetry makes nothing happen" запало в меня тепрь уже насовсем.
...
Вот где берется такой ясный, кристальный, прямой довлатовский стиль? где его раздают, на каких небесах? Чтобы не пуская пыль в глаза, не изводя тысяча и одну уловку, как соблазнить, очаровать, затанцевать фразами читателя, добиться известной степени проникновенности и глубины. Афористичность слова. Емкость. И безумная, зверская печаль, возможно даже - тоска. И это, к сожалению, не литературный ход и не литературная преувеличивание, а так вот вышло - и эта честная, простая, бесхитростная тоска не бросается на тебя как издержки сентиментальности и романтичности, а просто обратная сторона некоей циничности, прямоты. Довлатов вырубает образами и прямыми значениями скалу, чтобы "здесь был возведен маленький обелиск".
Слышишь, Че, тебе и не снилось такого? вижу, что не снилось.
...
Ходить через дожди в город, смотреть фильмы, пить что-то невнятное, курить что-то попутное, примерять на себя новую осень, как мореход - новый корабль.
смотреть на облака.
А у людей от фильма Бесславные ублюдки одно впечатление - наши победили, ура. у актеров хорошая игра, прекрасная музыка, колоритный стиль, ритм и аръергард героев. А мне уже становится совершенно лень кому-то что-то объяснять по поводу того, что здесь показаны, какие мы скоты, и что разницы нет. Кого убивают, кто убивает, за что убивает. На зверской расправе над фашистами мы потираем ручки и истошно внутренне ликуем столь же рьяно, как ликуют фашисты, смотря свой фильмец в фильме. притом буквально минуток через 10.
Думал об этом Тарантино, не думал, но получился такой хитрый несколько эффект. То есть наращивание на себе брезгливости к низким поступкам. Как только понимаешь, что и ты сможешь вот так вот, из чувства мести и из чувства злости, то становится ясно, что твоей брезгливости к убийству, лишению жизни и так называемой праведной мести пока недостаточно, чтобы правильно поступить.
...
Че, я твой должник

.
.
.
.
.
.
Рассветный сон. В долине донной
идет, показывает осень
над берегом нависший дом.
Туман волнуется кругом.
И если ты, мой мельник спросишь,
где здесь ночует росчерк темный, 
я буду нем
запретных тем.

На тишину, на подозренье
гуляет мельник - дом построен, 
а жернова его пусты -
идешь и пробуешь на "ты".
Рябит тяжелая над полем
глухая известь воскресенья.
Поди узнай,
когда здесь май.

Рябина зацвела, по крышам
не дождь, так ягоды стрекочут,
дразнит спокойная вода -
идешь и пробуешь на "да".
Дом на краю, корнями в почву,
плач мельника никто не слышит.
Сядь на холме
и жди к зиме.

Холмы как пенное забвенье -
дурак по линиям судьбы,
сбегает мельник к небесам
прозрачным, и прозрачен - сам.
Волна его мольбы дробит,
и небеса как отраженье:
кого искал -
увидишь сам.

30 августа 2009 года

Низкие, тяжелые, налитые тучи. Трепещи, листва 

 

( Смотреть еще )

Вчера по улицам водили удивленную морось, показывали ей уже как несколько дней упущенные окрестности.
Вероятно, это будет несколько кощунственно для коренных города сего - активно желать затяжной недельный ливень.
* * *
И тем не менее, я страстно этого хочу - как минимум тучи, тучи ватной тишиной углубляются в какой-то дальний отзвук и все происходит как отзвук в этой сером рванье, а когда с небес на тебя веет легкими осенними брызгами - не тяжеловесными каплями, а брызгами, пыльцой, моросью то есть - сыпучий дождь - то некоторое время можно делать вид, строить мину, водить носом, да что угодно, от того, как тебе невероятно охренительно.
Поиграть выражением глаз, поводить мимикой, поскулить от холода, помечтать о другой жизни - нам так мало опущено, тем, кто ни хрена не разбирается в отношениях и в эмоциях. Ну то есть объективно, во всяком случае.
* * *
А потом, Че, я буду сидеть на хваленом кресле в отеле в Вене и объяснять тебе на чистейшом испанском, как хочется мне ее сейчас, ту косноязычную флейтистку, из Англии, вероятно, или, чем черт не шутит, из Чехии. Которая изъясняется звуками му[зыки] вместо способных запутаться в собственном тембре - слов. Буду рассказывать тебе, Че, просто так, не потому что я действительно так думаю, - да, наверное, та флейтистка чертовски хороша, однако я буду прятать, кроить за этим топкое ощущение одиночества.
Там, в Вене, Че, мы будем ходить ночью по лужам, с виду - подзаборная пьянь, накачанная текилой в отеле, а после виски на той псевдолитературной встрече по поводу твоих дурацких переводов. Будем отражаться в них, грязноватых лужах и смотреть, как медленно гаснут огни уютного узкого города перед рассветом.
* * *
их очень много, этих несбывщехся судеб, их очень много, этих разных мечт. Но если, Че, тебе не по пути в осуществление мечты с человеком, то можешь не пытаться, даже если ваш секс дьявольски прекрасен. Даже если ты думаешь, что потянешь.

Убаюкай меня, ленивый северный дождь. Способный идти, не способный остановиться, способный к рассасыванию пространства вкруг тебя. Особенно если зонт. Которого у меня нет.
Работа. Идиотский бронхит. Морось по улице. Угрожение свинцовой тучей, которая "наверху как отдельный мозг" и прочая сюрреалистическая чепуха.
Стойкость, вероятно, проявляется в том, чтобы подзабывать, забавляться лично для себя внезапным упадком памяти, не смотреть на бездну, не смотреть в себя.
или все то же, только без "не" но и без соплей.
то есть даже без романтизированных.
соплей.
Вторая половина июля в северном городе обещает тебе скорую осень, прямо на днях, сейчас же, бери же.
Резонанс с почти южным, с почти восточным городом Че[боксары], носящим в себе призрачность изнывающих в жаре и размытых в любых категориях аргентинцев, чудовищен.
Там - вечная, сжигающая жара, когда тебе ни ночью ни днем покоя нет, либо мои кости обветрились и стали холодны и спокойны.
Здесь все то же, только наоборот - все, что относится к костям - относится к погоде.
* * *
Выпасть из собственного языка, в смысле - родного - какая-то унылая, лишенная размера мысль. внутреннего размера.
отсюда все мысли о том, чтобы уехать в другую страну, приобретают особенную горечь.
как писать на одном языке, а жить в другом? даже если тот, другой, ты-таки осилишь?
дурацкий такой риторический вопрос.
риторика его в невозможности на настоящий момент куда-либо ехать.
поездка в родной город оказалась странна и смешна. и приятна.
наряду со здешним безумным внешним ритмом, и попыткой внутреннего приостановить, там внешне все было спокойно и ненавязчиво однако в пространстве внутренней потребности все было неостановимо, и вся неделя представляла собой бег с препятсвиями и плотный график, от которого утомляешься на третий день.
зато купание, мое бледное тело вспомнило, что такое кольцо воды, окружающее тебя.
и хватит

У шестого пути всю ночь дребезжат поезда,
у шестого пути всегда,
никогда не бывает тихо
и на ночлег
здесь воруют у времени свой мимолетный бег,
не находят выход.

У шестого пути девочка битый час
не может настроить глаз,
не умеет увидеть поезд,
а они трещат.
Она смотрят сквозь и они всей лавиной мчат
горизонту в пояс.

На дворе твой июль прорывает плотину слов,
на дворе у жары улов
и пока не пробиться мысли.
Даже ночью - зной,
пока дождь не взорвал панораму июля, той,
что Господь нам выслал.

Не спеши радеть, ты по рельсам ускоришь шаг,
ты закатный слепой дурак,
развевает дорога нити.
И струна туга,
у шестого пути едет поезд всегда, куда
тебе скоро выйти.

Северных джунглей: камня, воды, ветров
встань и прими выжженный сей остов;
по зеркалам хлещет морской прилик.
Сядешь в метро – голос не дрогнет выть,
там, под землей, в неба врезаясь высь,
выпишешь свой личный императив.

С калькой во рту перекричав разрыв
глотки, пока не уподобен ив
тонкому льну слез из нарыва дуг.
Он целый год молится на ветру,
в дождь над Невою, не поднимая рук,
камню приятель, темных течений друг.

Там, над Невою, в северной широте,
встав на краю, не замечая тел,
не замечая дрожи, не вняв уму,
он колыхает небо свое в кулак,
ждет тишины и не охоч до драк,
больше всего любит одну луну.

Он не живет – просто выходит в дождь,
кажется, будто долго чего-то ждет;
цель позабыта – есть только чистый взгляд.
Кажется, будто он углублен, умен,
воздух вдыхает воротами Расёмон,
только он сам не помнит, на кой же ляд

В пасмурный день город ему открыт,
каждой стеной предвосхищая вид,
город дождей в этом с ним угадал.
И дребезжит гулких шагов трамвай,
ему говорят: «На что-нибудь разменяй
эту махину воды, где с небес и вдаль

ровно одно движется полотно
из трескотни каплями на стекло,
из беготни волн в каменистый сруб,
из глубины требований к тебе,
из густоты грусти, когда к Неве
тянут с небес серость болотных губ.

Он отвечает взглядом и речь ясна:
когда бы ему понадобилась весна,
весенняя пустота, стрекозиный пшик,
он стал бы искать себе чистоты границ,
ясных приоритетов, дородных лиц,
вверенную практичность, торговый шик.

Когда бы ему понадобилась весна,
не стал бы он тратить время на ночь без сна,
зажил бы уверенно, красочно, стер бы ум
об шероховатость ритма других миров.
Но где отыскать такую тоску ветров?
И где отыскать такой беспокойный гул?

Ему говорят: «Опомнись еще пока»,
давят на страх, заходят издалека,
лишаются сил, не зная, как можно жить
в городе не для глаз и не для людей,
в городе для души или для теней,
ему говорят даже те, кто давно здесь жив.

Он собирает камни на берегу,
точит из камня северное «агу»,
это метод его борьбы за ночлег
в доме, который высится в низине,
он не борец уж точно, но на войне
двинет своих осколочных слов разбег.

Можно попроще – имя, квартира, сад,
ничто не свербит, не ноет, не бьет в набат
внутри, все расчерчено смыслом – бери разгон.
Вперед, в заграницу, или мешком в Москву,
плевать, что от простоты сводит кожу скул,
зато далеко тягучий твой аквилон.

Он смотрит на полюса, за границей дом
расходится перспективой, выходит вон
из плана архитектуры своей души
и он за ним вслед прорывается птицей ввысь,
ему ни за что не покинуть печальный мыс.
Осеннего города в нем дождь и ветр дрожит.

Написался рассказик

 

 

( Некий обыватель Йозеф )