Внутренний палиндром вакуума,

облатка пространства.

Воздух выкачан снаружи.

 

Он проникает в вещи

просачивается из шара,

в котором дрожит.

 

Сообщает себя взгляду,

играет со светотенью,

дорожит холодом.

 

Вязкая густота

родом из живота.

 

Снаружи воздуха нет,

там разрешенное метание.

Все взгляды устремлены внутрь.

 

Новая эволюция, ее отсутствие,

у слова нет права на безоглядность.

Оно отталкивается от своего треножника.

 

Дым первичен по отношению к сигарете.

У голоса все направляющие.

Вылазки воздуха происходят по усилию желающих.

 

Косное  и счастливое время.

Ничья нога не ощущает стремя.

2010

2 новых сти

( * * * )



( шутка )

Наверное, вот так, проседью, просинью в твоем голосе, в твоем зимнем послушании, в твоей безразличности, во взгляде на улицу, на все улицы сразу, за окно, слышатся в твоей голове Бетховен, прелюдии Баха, Шнитке, может быть, какие-то невнятные безголосые, безличные завывания блюза, джаза, ветра, закипающего кофе, праздничной пустоты.
Я не слишком чувствую день 7 января и меня никогда не хватает на ощущение НГ, все свои силы я невольно выкладываю 25 декабря и чувствую себя абсолютно оторванным от реальности.
из всей вереницы дней за декабрь/январь я все концентрирую в этом дне. Так было и тогда, когда мне и в голову не приходило и не могло придти, что этот день - день западного Рождества.
Странное ощущение. Нахождение на отшибе.
Возможно, это дань временной зависимости: 25 идет до 31, а потом я уже выдохнувший из себя все отмершее. Не знаю.
Знаю, что 7 января отлично подходит, чтобы отдавать свое сознание памяти, позволить себе вспоминать то странное наполнение конца декабря, не связанное с елками, подарками, людьми, нахождением вместе, а с чем-то еще.
Я не слишком позволяю себе думать об этом.
...
В любом случае, всех празднующих, всех, для кого это важно - с Рождеством.
и всех остальных тоже.

Nick Cave и Nyman создают то, что я чувствую под утром.
кофе выпито, за окном солнце, у меня нескончаемое количество дел, за которые совершенно не хватает духу взяться. Разобрать записи, выбрать из них 10, прочитать несколько книг, систематизировать прочитанное за прошлый год, хотя бы в своей голове, перепечатать множество, распиханное по объемным тетрадям.
Эскиз систематичного подхода.
Калька с рациональности, до которой никогда не добраться.
А все скорее всего выйдет пропорционально внутреннему посылу, то есть какое-то невнятное волнение поднимет тебя ночью, отправит корпеть над этой совершенно не свойственной работой.
Проще сделать все заново и новое, но это облегчающий путь.
Есть идея книги и написана двадцатая часть.
Однако язык, собранный, продетый в узкие манжеты поэтического слова, никак не желает разростаться в большое прозаическое сочинение. Он стремится минимализировать стилистические провалы, столь характерные для неорганизованной речи, и в конце концов останавливается в нерешительности.
Этот пост так же способ отложить действие.
Библиотека закрыта еще один день.

Вчера впервые в жизни послушал Майкла Наймана. То есть мне казалось, что впервые, однако некоторые ритмы мне были известны "до".
В течении двух дней не слушаю ничего больше и поражаюсь, насколько это сделано. При внешнем отсутствии раздолья, музыкального и интонационного, каждая его композиция отражает некий эффект центробежной силы. Ты словно в воронке и тебе на какое-то время становится почти душно, а потом резко пространство перед тобой расступается. И ты все время движешься. Удивительное достижение. Все построено на нюансах, на повторении, на спиральности, на выдержанности. И просматривается каждый раз трагедия во всем этом. сложно сказать, какого она рода. В какой-то момент мне показалось, что я могу найти ответ:
например, это трагедия человека, который оставляет абсолютно все, отправляется в другое место и больше всего боится лишиться воспоминаний, потому что рефлексия по ним есть апофеоз его внутреннего дара. То есть расставание возможно, но только с возможностью тяжело это пережить. Такая несколько обманка, вероятно.
Но, несколько подумав, я понял, что и этого очень мало.
Тут почти движение целой вселенной. по ощущениям по крайней мере.
никак не придти в себя.

По площадям разбросанного снега,
раскинутого, дареных небес.
Раскрытое окно, далекий лес.
Звезды далекой призрачного бега
ночной пейзаж: листовка декабря,
случайный звон в конце календаря.

Ты уходила в полночь, голос был
не чужд себе, но скован и безличен.
над городом он статуей застыл
из снега. Снег был долог, непривычен.
Товарный поезд рельсами звенел,
твое пальто мело себе предел.

Ты уходила ночью, этот жест
не делает твою походку больше.
В ту голь зимы, где ты пробудешь, столь же
растерянной, сколь я из дальних мест,
издалека пошлю тебе привет,
далекий звон и невесомый свет.

Не вырвать, не расстаться с ним, не вздрогнуть.
Я видел в нем однажды и тебя,
из них твои в меня глаза глядят,
и в толщу снега порознь уводят.
Метет твой снег, из снега ни души,
и снегом скроен мир, и им прошит.

Дома дрожали. Сумерки, в унынье
стояли церкви и проспект пустел,
мир был коротким, жался и белел,
он умещался в редкость твоих линий.
Ты ночью от меня вела свой шаг
и их размытость, поворот назад,

вели ко мне. Так, внемля тишине,
заканчивают песню в середине.
Как исключенье в белой паутине,
так я стоял, и тесно было мне.
Как отпускают змея в вышину,
так я стоял, смотрел тебя одну.

Ты уходила, становилась все
бесформеннее, точка к горизонту,
и только снег приравнивал нас к Понту,
как к берегам, что мы теперь несем.
И снег метет, тебя или меня
нет меньше в нем. И уменьшался я.

Не прикоснуться, не взглянуть и не
докрикнуть слово с берега на тот,
вода, вода мои слова прибьет
к другому краю, что не виден мне.
Пусть между нами – толща из воды,
но каждая волна – твои следы.

Мы отдалялись ломаным курсивом,
и дальше становилась темнота,
и снег летал, и он один летал,
как вездесущий, в мире, и над миром.
Закат алел, был дальше берегов,
и за руки он вел нас в свой альков.

декабрь 2009

Множественность смыслов, порожденных словом и, соответственно - миров, которые эти слова собой прикрывают - неаккуратно, нелепо - тема для разговора, когда уже почти ничего не осталось на границе утра.
На улице минус, приходиться не отпускать от себя шарф, даже когда в помещении. И смотреть на город взглядом чужака, не решаясь вторгнуться в его игру.
Камерность кафе недалеко от дома, сонная перебранка слов в блокноте перед тобой, на мониторе ноута, у кого-нибудь в голове.
Если бы я расписывал свою жизнь по Маслоу, у меня были бы большие проблемы с 4 пунктом и, хоть я и надеюсь на большее, с 5.
Но пока интересует потребность в уважении, именно в том контексте, что он дан у Маслоу.
Это, в какой-то мере, категория уверенности и условие остального.
первые 3 не очень интересны. или с вариантами
мысли не покидает ощущение, что у времени что-то отобрано, возвращено случайному прохожему, и нанизано на ось, мимо которой мы все постоянно ходим.
Намеренность действия, жеста вызывает помесь смущения и отвращения.
небо над головой вызывает помесь любви и любви.
руки на коленях обещают самую лучшую реализацию "нуса", ведь у человека есть руки.
северный ветер подсчитывает свои года.

Одна картинка не дает мне покоя.
Если поехать, выбрав один из дней, в университет, на васильевский остров, и долго возвращаться оттуда пешком, не утруждая себя подсчетом минут, секунд, протяженности.
Если выбраться в дождь, в снег, если выйти в туман из здания с высокими потолками, узкими темными коридорами, готически вытянутыми пролетами и неуловимой сыростью, и пойти пешком по 1-й линии.
мимо
- магазина, принадлежащего издательству Геликон;
- сонных вялых зонтов, под которыми ходят люди;
- поворота на Большой проспект;
- самой узкой улицы Питера;
- тихого журачащего Некрасовского садика;
и пойти по университетской набережной.
и тогда можно во все глаза смотреть, как вода приплюсовывает себя к воде по глади Невы.
можно наблюдать за волнами от какого-то буксира со скучающим рабочим на нем
можно примоститься на камне, постелив себе пакет или облокатиться и закурить
и смотреть на другой берег.
а на другом берегу - из тумана, из пелены дождя, из снежной насыпи - все одновременно, как часто бывает в этом странном городе - медленно выплывают на тебя великолепные барочные дворцы. Разного цвета, конкурирующие с серой водой, серым небом и задумчивостью случайного прохожего, они окружают исполина, чья чернота и темень укадывает за собой бесконечность. Исполин - Исакий. Это не дает мне покоя. Он идеально черен, особенно издалека, он больше, чем любое здание по обе стороны, он странной усидчивой, фундаментальной позы и к нему приковывается взгляд.
Он похож на черного дракона, спустившегося с неба, на любое мифическое существо - на их общее место.
Стоять там можно до изнеможения, задаваясь лишь одной целью - понять вопрос, что тебя тревожит.
что никак не оказывается решеным во взгляде с васильевского через Неву, сквозь туман, дождь, воду, бесконечную воду - на него.
Только золоченый купол выдает его с головой. Иначе я принял бы его за огромного зверя.
Смотреть фотографии собора совершенно бессмысленно - они вялые и в большинстве безжизненные. Нужно идти туда в пасмурную погоду - это не так сложно здесь ) и найти нечто для себя.
или не нужно, кому как.

Время года - осень, путаешь даты, смотришь сквозь зеркало, теребишь слова,
угадываешь, куда припасть, где найти забвенье, где потерять судьбу, где едва-едва
чувствуешь, как прорастают корни, как пускают корни идущие наверняка,
теряешься по пути, в каменных мостовых, по дороге домой, в зарослях ивняка.

Дети под тридцать смотрят на новости в интернете, смеются в ус, оставляют счет
неоплаченным, говорят, что еще мало будет расстрела таким как этот, такой как тот
размышляют о справедливости казни, о смертельных ошибках, о времени, о ебле,
дома они держат коллекцию отрубленных рук и ног, незачем, просто так - себе.

Скоро река станет мутной, подернется пеленой, станет ближе к небу, зарастет водой
меньшего градуса, чем сама, ты идешь по ней, ты чувствуешь, что уже не свой.
Принадлежность себе - морок, туман, бред, наважденье, чушь, позывные врача -
ждешь только дня, когда встанешь на купол, на его острие, чтобы Его встречать.

Путаешься вне слога, знаешь, как ставят мат тем, кто не спит и тем,
кто не живет по числам, не знает дороги назад, понимает то, что еще совсем
не поздно вырваться вовсе из головы, из времени, из мечты, из рокота топора,
не раствориться в осени, не голосить со всеми, не трогать гнилое, не опускать пера.

17.11.09

То есть если учитывать множественность "если" и если покончить с ворохом разных грызущих твое нутро чувств, неуместных ни здесь, ни сейчас, никогда, вроде зависти, упадничестких смакований и торопящихся форм, если посвятить себя чему-то и точка. И все.
То дело не будет зависить от отклика. Отклик же будет в чем угодно, но не в том, в чем ты подозревал его найти.

.
.
.
.
.
.
Утро, промозглая улица, снежный север;
дебаркадер зашел по колена во льды и не дышит;
у Бога изношен за осень такой-то сервер:
во всем этом можно вымечтать руку свыше.

У дома стоит почтовой, не способный вспомнить
имя - свое, адрес - куда отправить
письмо - не свое; дрожь и в пальто изломан
карандашный гриф, оставляя подшивке память.

Ты пойдешь сам не свой, выверяя следы на выстрел,
оглашая пустошь молчаньем, везя повозки,
забывая название улицы, меры, числа;
замечая застывших людей, панорамы, весла.

Все застыло, кроме снега и кроме брода;
колеса прокручивает и заметает шапки.
Снег - единственное пока движение года
в мире, в котором что не прорыв, то в шаткость.

А давай, Че, сегодня пойдет дождь? ты умеешь его предвидеть? потому что солнце терпеть нет никаких сил. Утром. после огрызка доставшегося сна, оставшимуся без кофе и в изрядном недоумении.
Дождь гораздо лучше, чем что-то еще, гораздо лучше, чем праздник тепла и радости. так я сейчас отчетливо ощущаю. про все остальные мысли предпочитаю забыть.
...
утренные прогнозы про головную боль, Че, успешно сбылись
...
интересно, вот мне всегда казалось, что личность, человек гораздо важнее, нежели то, что он делает. даже, возможно, крупнее, если говорить о каких-то смешных высокодуховных критериях. То есть даже дело у него, может быть, невероятное, однако же, думалось мне, сам он, делающий это дело, гораздо более отнесен к невыразимому. Потому что подвизался на такое. Но теперь, после крупных и не очень разочарований, когда, погружаясь в жизнь человека за кулисами его дела, понимаешь нейтральность его направления. Какую-то излишнюю человечность, поверхностность. Словно не один и тот же человек. И если он, человек этот, делает нечто невероятное, это ничего в его пользу не говорит, вообще ничего. Скорее, это говорит в пользу невероятного, потому что у человека, даже самого чудесного, есть вагоны тщеславия, вагончики излишества и вагонные тележки уверенности в своей невероятности. Что совсем не вдохновляет. И если человек этот, например, занимается написанием текстов, то малую, очень малую часть этих текстов ему удастся написать без этих вагончиков, вагонов и тележек. А те, что будут с в., в. и т. будут, несомненно, интересны и многозначительны, ежели у человека есть талант, но в них будет одно человеческое, человеческое, человеческое. О нем, о нем, о нем.
То есть эту мысль тысячу раз мне высказывал В. в длинных беседах, но наше, человеческое дело, простое - все понять и тут же забыть, потому что сами пока с этим не столкнулись.

А недавно довелось мне в первый раз посмотреть "Андрея Рублева" Тарковского (был, вероятно, раз до этого, но я совершенно о нем не помню) и вот смотришь на Рублева и понимаешь, что его волнует именно дело, которое он желает сделать ради Бога, ради того, что больше его самого. Его как-то совсем не трогают ни вагоны, ни вагончики, ни тележки, он даже, наверняка, об их существовании, не очень-то осведомлен. И ему важно держать этот пост после совершенного убийства и ему вообще важно ровно это. Без разницы, как и кем это воспримется - он уже с середины фильма не слишком верит в людей. Зато верит в своего Бога, которому и посвящает все делание.

И понятно, что это только один из смыслов Рублева, но меня совершенно пронзивший. Так какого, спрашивается рожна, спрашиваю я сам себя, посмотрел я этот фильм, если теперь некуда деться от мыслей, что важны и могут по-настоящему куда-то привести только лишь дела, совершенные вот так, без поездных принадлежностей самолюбия, эгоизма и всяких других разных скучных вещей? я ведь искренне собирался читать всю литературу, с эстетической позиции хотя бы, если уж не со смысловой. то есть погрузиться в историю литературы, постараться ввязаться во всю ее многогранность. А теперь понимаешь, что следуя логике инсайту от фильма Тарковского, сможешь взяться только за то, от чего почувствуешь такую же нейтральность тона, такую же искренность и такой же поиск без обязательного человечского проявления вроде похвал, читателей (зрителей), ажиотажа и всего остального.
то есть встает достаточно простой выбор, который сложно совершить, да. Либо ты дальше погружен в человеческого бога и танцуешь перед ним все свои танцы, которые веселят, радуют и проникаются смыслом в людей и в тебя, либо ты весь смысл вкладываешь в бога Рублева. и тогда тебе не будет того, что обычно получают успешные в искусстве люди - то есть не обязатеьно не, просто это не связано одно с другим. Но зато ты прыгнешь выше и поближе к небу выкрикнешь свои стишки, нарисуешь картинку, сочинишь музыку, что угодно.обычно это не почитается как "зато".
но вся жопа заключается в том, что Андрей Рублев из тех произведений, обойти которые невозможны и понимание в котором, если уж оно наступило, заставляет тебя быть теперь в ведении выбора. раз и навсегда.
и выбор не хочется делать в пользу бога Рублева, потому что страшно, потому что жалко со всем скопом тонкостей и т.д. (тех, которые бессмысленны или осмысленны только в мире) прощаться.
и вообще не очень хочется об этом думать. но вот ты уже чувствуешь, что пойман. И можешь с грустью перефразировать Сковороду "Мир ловил меня, но не поймал", зато поймало кое-что другое.

А Вы, если кто дошел до конца этого поста, можете назвать человека (если эта тема вообще увязалось с внутренней парадигмой)? Человека, который был в своем деле направленным к богу Рублева и в жизни тоже служил тому же богу, а не двум господам. госпоже литературе (человеческий бог) например и настоящему, действенному, невыразимому (бог Рублева)? То есть подчинял служение лишь одному. и лучше бы пример из мира искусства, а то я как-то теряю надежду, наскребав два с половиной примера.

На самом деле, это просто высказывание, которое мне показалось важным как-то сформулировать, для себя в первую очередь.
И надо понимать, что человек все-таки может делать невероятное дело, и появляются люди, и в литературе и везде, которые способны и желают делать именно это невероятное, без рисовки и т.д. просто это малый процент от него, человека,  наверное, и в жизни совсем иначе он себя будет вести, чаще всего. То есть жизнь жить будет из расчета (в любом смысле) То есть божественность, условно говоря содержания, порастеряется. Но и то хлеб. Ей, быть может, хотя бы досталось, где остановится - на другом конце грифельного тупика, например, и перетечь.. А вот чистых примеров кот наплакал.

.
.
.
.
.
.
.
.

Трафаретная изморозь - выдержка сентября:
скоропись, поддержание скуки,
мелки на клеенчатой простыне, 
руки, звуки
после нас
собирать.

Колокольчатый вал, анапест лжет, подавай хорей,
запись после цезуры ямбом
говорит о нервозной взвешенности стопы.
Там бы стал бы
трубить, 
кричать "Бей"?

Запись треплется - дань барроко, оставшемуся вдали,
а с приставкой "нео" словно бы возродясь -
хитрости, тонкости, через страницу - слог,
где-то пыхтя, плетясь,
подводим итог
всему, что не сберегли.

Оглядываясь, тычешь проводнику
неверную карту с ориентирами у нуля,
объясняешь, куда ты с нею теперь попал.
Глаза позади следят -
проводник по ту сторону зеркал,
худо проводнику -
всего полтора "ку-ку".

Промашка в слоге, раздерганным на фокстрот,
говорит излишествами, проверяет счета,
осень - долговечная прорва линий.
Начинает светать,
когда воздух стынет,
когда знаешь лекарство от расстановки нот,
от жизни
и от ее острот.

Трать-трать, беги, пока не в песок, пока не в угол, пока сапоги не стерлись и угли не разожгли.
...
Знаешь, Че, ты отличный экспонат прикладного раздвоения, по жесткой внутренней необходимости.
А я тебе скажу - ты знаешь, город по ночам вычищен, показывает себя другой стороной, ластится, щеголяет разбитым носом и вымытыми мостовыми. А город, а город.
Пока не начался джаз.
...
Две девушки-немки, приехавшие волонтерами в Питер, радуют меня своим музицированием безмерно, конкретно - хорошей игрой на местном пианино. Благо обосновались они временно в гостинице, в здании которой я работаю.
Вечерами мне перепадает кусок отменных джазовых импровизаций, классики и саундтреков к забытым фильмам. но любимым, насколько чувствительно мое ухо.
...
Знаешь, Че, я мог бы писать тебе письма, попивая чего-нибудь со льдом, бравируя своей вымороченной эстетикой, которой цена - грош. И вообще общаться с тобой.
Выдумать тебя посолиднее, придумать тебе, Че, биографию, и разговаривать с тобой, как ты думаешь?
Ты, так уж вышло, будешь аргентинцем, я наконец узнаю об аргентине нечто существеннее, чем знания из Борхеса, Кортасара и кого-то там еще.
Ты расскажешь мне об этом.
"For poetry makes nothing happen" запало в меня тепрь уже насовсем.
...
Вот где берется такой ясный, кристальный, прямой довлатовский стиль? где его раздают, на каких небесах? Чтобы не пуская пыль в глаза, не изводя тысяча и одну уловку, как соблазнить, очаровать, затанцевать фразами читателя, добиться известной степени проникновенности и глубины. Афористичность слова. Емкость. И безумная, зверская печаль, возможно даже - тоска. И это, к сожалению, не литературный ход и не литературная преувеличивание, а так вот вышло - и эта честная, простая, бесхитростная тоска не бросается на тебя как издержки сентиментальности и романтичности, а просто обратная сторона некоей циничности, прямоты. Довлатов вырубает образами и прямыми значениями скалу, чтобы "здесь был возведен маленький обелиск".
Слышишь, Че, тебе и не снилось такого? вижу, что не снилось.
...
Ходить через дожди в город, смотреть фильмы, пить что-то невнятное, курить что-то попутное, примерять на себя новую осень, как мореход - новый корабль.
смотреть на облака.
А у людей от фильма Бесславные ублюдки одно впечатление - наши победили, ура. у актеров хорошая игра, прекрасная музыка, колоритный стиль, ритм и аръергард героев. А мне уже становится совершенно лень кому-то что-то объяснять по поводу того, что здесь показаны, какие мы скоты, и что разницы нет. Кого убивают, кто убивает, за что убивает. На зверской расправе над фашистами мы потираем ручки и истошно внутренне ликуем столь же рьяно, как ликуют фашисты, смотря свой фильмец в фильме. притом буквально минуток через 10.
Думал об этом Тарантино, не думал, но получился такой хитрый несколько эффект. То есть наращивание на себе брезгливости к низким поступкам. Как только понимаешь, что и ты сможешь вот так вот, из чувства мести и из чувства злости, то становится ясно, что твоей брезгливости к убийству, лишению жизни и так называемой праведной мести пока недостаточно, чтобы правильно поступить.
...
Че, я твой должник

.
.
.
.
.
.
Рассветный сон. В долине донной
идет, показывает осень
над берегом нависший дом.
Туман волнуется кругом.
И если ты, мой мельник спросишь,
где здесь ночует росчерк темный, 
я буду нем
запретных тем.

На тишину, на подозренье
гуляет мельник - дом построен, 
а жернова его пусты -
идешь и пробуешь на "ты".
Рябит тяжелая над полем
глухая известь воскресенья.
Поди узнай,
когда здесь май.

Рябина зацвела, по крышам
не дождь, так ягоды стрекочут,
дразнит спокойная вода -
идешь и пробуешь на "да".
Дом на краю, корнями в почву,
плач мельника никто не слышит.
Сядь на холме
и жди к зиме.

Холмы как пенное забвенье -
дурак по линиям судьбы,
сбегает мельник к небесам
прозрачным, и прозрачен - сам.
Волна его мольбы дробит,
и небеса как отраженье:
кого искал -
увидишь сам.

30 августа 2009 года

Низкие, тяжелые, налитые тучи. Трепещи, листва 

 

( Смотреть еще )

Вчера по улицам водили удивленную морось, показывали ей уже как несколько дней упущенные окрестности.
Вероятно, это будет несколько кощунственно для коренных города сего - активно желать затяжной недельный ливень.
* * *
И тем не менее, я страстно этого хочу - как минимум тучи, тучи ватной тишиной углубляются в какой-то дальний отзвук и все происходит как отзвук в этой сером рванье, а когда с небес на тебя веет легкими осенними брызгами - не тяжеловесными каплями, а брызгами, пыльцой, моросью то есть - сыпучий дождь - то некоторое время можно делать вид, строить мину, водить носом, да что угодно, от того, как тебе невероятно охренительно.
Поиграть выражением глаз, поводить мимикой, поскулить от холода, помечтать о другой жизни - нам так мало опущено, тем, кто ни хрена не разбирается в отношениях и в эмоциях. Ну то есть объективно, во всяком случае.
* * *
А потом, Че, я буду сидеть на хваленом кресле в отеле в Вене и объяснять тебе на чистейшом испанском, как хочется мне ее сейчас, ту косноязычную флейтистку, из Англии, вероятно, или, чем черт не шутит, из Чехии. Которая изъясняется звуками му[зыки] вместо способных запутаться в собственном тембре - слов. Буду рассказывать тебе, Че, просто так, не потому что я действительно так думаю, - да, наверное, та флейтистка чертовски хороша, однако я буду прятать, кроить за этим топкое ощущение одиночества.
Там, в Вене, Че, мы будем ходить ночью по лужам, с виду - подзаборная пьянь, накачанная текилой в отеле, а после виски на той псевдолитературной встрече по поводу твоих дурацких переводов. Будем отражаться в них, грязноватых лужах и смотреть, как медленно гаснут огни уютного узкого города перед рассветом.
* * *
их очень много, этих несбывщехся судеб, их очень много, этих разных мечт. Но если, Че, тебе не по пути в осуществление мечты с человеком, то можешь не пытаться, даже если ваш секс дьявольски прекрасен. Даже если ты думаешь, что потянешь.